Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Дагестан

С 23-го были на книжной ярмарке в Махачкале. . Держались более группой с Крючковым, главным редактором «Октября» Ириной Барметовой, Владимиром Новиковым, Александром Снегиревым, Алисой Ганиевой и детской писательницей Настей Строкиной. От прочих приезжих, многих чудовищных, как-то естественно оставались в стороне. А дагестанские писатели нами не особо интересовались. Организация была так себе, с едой за собдственный счет, и практически, за вычетом времени выступлений, мы были предоставлены сами себе, а податься в Махачкале особо некуда. Город откровенно некрасивый, тяжелый, во многом сплошь состоящий из кварталов, напоминающих о наших строительных рынках, но сюда же замешаны еще и жилые строения, в основном примитивные, хаотично выстроенные, работу архитектора (даже самую базовую) тут явно считают лишней. Однако отдельные местечки в городе есть, и я обнаружил такое, где, наверное, не отказался провести большую часть оставшегося мне времени. На расположенной прямо над прибоем Каспийского моря веранде кафе «Джага», за угловым столиком – мы несколько раз туда возвращались, обедали, пили водку и пиво.
В Махачкале все время ветер, но он был теплый и не бил, а дул ровно. Алиса Ганиева сказала, что штиль бывает редко, едва несколько дней в году.
Без ветра, в помещениях, было жарко и мучительно душно.
Люди в Дагестане, даже если имеют устрашающий вид (мужчины), как правило вежливы и доброжелательны, даже подростки. Женщины мягкие, совсем без хамства. С официантками приятно общаться. Вообще молодые люди выглядят как-то целомудреннее, чем здесь, особенно девушки, смотреть на них приятно (речь, конечно, о тех, кто в европейской одежде, на женщин в традиционной исламской одежде смотреть тоже приятно, но иначе). Мужчины традиционную одежду в городе не носят.
В Махачкале полно интеллигенции высокого советского еще качества. Алиса Ганиева пригласила нас на свой день рождения, мы познакомились с ее прекрасной мамой, родственницей и соседями (это академический жилой дом, который строили лет тридцать, и он превратился в развалину едва ли не раньше, чем его довели до конца – жутковатые лестницы, открытые двери в шахту лифта. Впрочем, вроде бы и заселили его в конце концов самовольно, так что это своего рода сквот – только для немолодых интеллигентов.
Познакомился еще с красивой женщиной по имени Изумруд. Когда она его назвала, даже не сразу поверил, что такое возможно. Она говорит: у нас и Бриллианты есть. Бриллиант, может быть и чересчур, но Изумруд – имя мне кажется вполне естественным и красивым.
Дагестан насквозь пропитан исламом. За пределами Махачкалы молельная комната – на каждой заправке, в каждом кафе. Разумеется, далеко не все мусульмане радикалы. Может быть, в горах их и больше уже, чем обычных, мирных – но здесь нет. Возникают они подобно переродившимся раковым клеткам. На выступлении Крючкова две девочки из техникума в хиджабах, натянутых на подбородок. Еще весной – говорит преподавательница, которая их привела, были обычные девчонки, веселые, как все. Теперь – вот. При этом им хочется оставаться прежними, но что-то заставляет вот так меняться – семья, окружение. Они, конечно, еще не радикалки, но именно на таких, как они, направлена вся радикальная исламская пропаганда.
«Они вообще никого не любят, - говорил Крючкову, когда он отправился поздно вечером за виски и попал в какие-то дорогие и опасные ночные клубы только «для своих», - возивший его водитель, «мирный» мусульманин. – Очень злые. Вообще в Махачкале много плохих, страшных людей, не только ваххабиты. Нужно мужество, чтобы здесь жить».
Но я сам, слава Богу, страшных людей не видел. И ваххабитов откровенных тоже не встречал.
Деваться светским или мирным исламским дагестанцам без России (причем, как ни прискорбно, именно России путинского типа) некуда. Все понимают, что волна исламского радикализма захлестнет Дагестан едва лишь Россия покажет свою неготовность силой контролировать (хотя бы в общем) регион. Так что есть основания повсюду развешивать портреты Путина – и их тут немало.
Ездили также в Дербент, видели очень плохо, в демонстративно новодельном духе отреставрированную старинную крепость (одновременно с нам был в ней миллион дагестанских детей – видно, по какой-то причине именно в это осеннее воскресенье всех их сюда везут). Дербентская стена – между прочим, единственный памятник древнеперсидского фортификационного строительства, возведена была еще при Сасанидах – вообще подвергается вмешательствам любого рода, в нее прямо встраиваются не то хозяйственные, не то жилые помещения. Крепость Нарын-Кала попросту выстроена заново, «для красоты» – в той же манере, как и наша Новая Ладога. В крепости срыли культурный слой, положили рулонные газоны, а после юбилея города и газоны эти смотали да увезли. В целом, типичный российско-восточный начальнический стилек. Джума-мечеть производит впечатление. Старейшая мечеть чуть ли не на всем постсоветском пространстве (733 год!), одна из самых древних в мире. Покосившиеся колонны. Я бы посидел там на столетних коврах, но пора было идти.
Национальная еда в Дагестане довольно варварская (без обид). Халал представляет собой вареную без особых изысков баранину, которую подают вместе с разного типа пампушками из муки или гороха, которые не выпечены, а сварены, видимо, там же, в бульоне. Еда эта вполне и сейчас популярна, мы ходили в «нетуристское» заведение, где именно халал в основном и подают. Хозяин, Абдул, был очень впечатлен (и удивлен), что к нему пришли люди, которые говорят о Высоцком и Маяковском. На прощание сказал мне: «Есть две нации – хорошая и плохая».
Еще тут любят пироги «чуду» с разной начинкой, но я по пирогам не очень, так что только немного пробовал.
А вот всякая сладкая выпечка (тоже, понятно, едва распробовал) действительно вкусная, правильная какая-то, в отличие от того, что обычно предлагают повсюду, мера сладости там очень правильно выбрана. Особенно понравилась такая штука вроде чак-чака с семенами конопли.
За час до отъезда обнаружил, что прямо во дворе отеля, где можно заказать себе кружку отличного пива за 50 рублей, растет гранат – и плоды висят, почти уже дозревшие. Никогда прежде не видел.
Как и тракторных прицепов, доверху груженых виноградом.

(no subject)

Итак, скромное приношение БГ часть вторая. А вот такой кусочек текста, который писался куда-то - но туда не подошел. Про электрического пса.
Я впервые услышал «Электрического пса» осенью 1982 года в лесу под Нарофоминском. Учился на первом курсе. Поскольку в Москве у нас сотоварищи не было свободных жилых помещений, где бы можно было провести время вместе за обсуждением вопросов и потреблением алкоголя, мы выезжали в лес и сидели там у костра. Нарофоминский лес выделялся среди других обжитых подмосковных точек тем, что некие добрые люди соорудили там из нетолстых стволов сруб без пола, со щелью в двускатной крыше и прочными лавками, на которых можно было спать, так что небольшим составом сюда можно было выехать и без палатки. Костер разводился на земле, дым уходил в дыру в крыше, даже зимой можно было сидеть внутри в одном свитере, без ватника (самодельную синтепоновую и пуховую одежду тогда еще только начинали шить).
Однажды по осени мы, притопав, застали на точке опередившую нас компанию, трех человек. Мы не были в поной мере ни туристами, ни каэспэшниками, хотя имели контакты и с теми, и с другими. Но вид имели вполне себе «лесной» - штормовки там, рюкзаки – так было удобнее. А вот эти трое вообще непонятно как оказались на природе: в цивильной одежде и весьма. по тем временам, «статусных» кроссовках. Но общий язык, достав из рюкзаков бутылочки, мы нашли быстро.
Старший из них был молодым артистом и даже имел постоянную работу: выносил черный ящик в телепередаче «Что. Где. Когда». Сейчас я уже не могу точно вспомнить его имя, потому что оно было обыкновенным: кажется, Андрей. Зато двух других забыть трудно. Одного звали Турок - и был он, если не врал – а похоже. не врал – сыном атташе по культуре из турецкого посольства. У другого, с короткими обесцвеченными волосами, поставленными стоймя (напомню, что это еще годы, когда внешне выделяться из массы было откровенно опасно, только к длинноволосым советский социум уже более-менее присмотрелся) имен было сразу два: Джамал и Идиот. Второе – за его пугающую манеру неожиданно заходиться совершенно безумным хохотом. В общем, были они, безусловно, помоднее нас – также и в плане приема внутрь химических соединений, поскольку активно использовали таблетки. Я уж не помню, что мы там обсуждали все вместе, но точно было не скучно. Имелась у нас собой и гитарка, и дело до нее дошло.
Я к этому моменту был как-то в русскоязычном поле больше по Галичу, которого знал едва ли не всего наизусть, или там Мирзаян на стихи Бродского. Слушал много западной музыки, главным образом авангардный джаз и всякий прогрессив, вообще – чтобы позамороченней. Увлечение известным нам русским роком: «Машиной времени» с «Воскресением», претерпевающими от советской власти баптистами из «Трубного зова» или совсем уже экзотикой вроде архангельского «Облачного края» уже прошло. Да не так уж много долетало из уже существовавшего до наших ушей, все очень медленно распространялось.
Артист из ЧГК попросил гитару, побренькал, как водится, бессмысленно – и вдруг начал о том, что долгая память хуже, чем сифилис. К третьей фразе у меня в голове разорвалась бомба.
Собственно, сочетаний слов в таком роде я не слышал ещё никогда. Они ни на что, мне известное до сих пор, не были похожи. Но мгновенно сделалось ясно, что слова соответствуют. Всему. Времени, стране, мне самому. Что тот, кто это написал, нашел единственно правильный способ отношений к осточертевшим мне убожеством советской жизни. Большинство моих знакомых к советской власти были безразличны – ну, отплёвывались да рассказывали анекдоты про Брежнева. Те, кто попродвинутей, с ней как бы боролись – читали книжки, передавали другим, самые крутые даже бывали в КГБ. Этот сочинитель существовал вообще вовне. В совершенно новой внутренней свободе.
Так я узнал о существовании «Аквариума» и «Зоопарка» (вторым номером исполнялся «Пригородный блюз»). И случилась со мной настоящая метанойя – перемена ума.
Недаром этот день я до сих пор помню, пожалуй, лучше, чем любой другой в моей жизни.
Послушать их записи ещё долго не удавалось (а, например, оригинальные магнитоальбомы «Аквариума» с наклеенными на коробки фотографиями я и вовсе держал в руках раза два в жизни: кажется, «Треугольник» и «Табу»). Но несколько месяцев спустя появился в кругу знакомых человек по имени Костя Питерский с двенадцатиструнной гитарой, пел «Ты дрянь», «Прощай детка» и «Железнодорожную воду». Мир окончательно поменялся, начиналось долгое путешествие, не вполне оконченное и сегодня.
«Синий альбом» - до сих пор мой любимый у «Аквариума». Это настоящий рок – безумно талантливый, совершенно необязательный, безбашенный, молодой, отважный и по-своему трагичный.
Я почему-то всегда считал, что электрический пес – это из Брэдбери. И сверился, только когда писатель умер. Нет. Там пес – механический.